Ростислав Иванов (rost_visas) wrote,
Ростислав Иванов
rost_visas

ЗАМИРАЯ ОТ СТРАХА

Зарисовка с натуры

ТОРЭКС – ОН ДВЕРЬ! Надо же: ОН – ДВЕРЬ! Хотелось бы посмотреть на человека, который придумал такой слоган. У него явно не все в порядке. Он ломает правила. Он из кожи лезет, чтобы его заметили и оценили: какой он умный, какой неординарный. Недооцененный гений! Тогда давай уж до кучи, дружок, валяй: ОНА – ЗАМОК! Или замки не твоя вотчина? Жаль. Было бы весело…

… Hans(ом) Baier(ом) по щеке: влево-вправо, вверх-вниз, больше пены. Зеркальное отражение прищуренных глаз, мысли наперегонки, «Би-2» во всё горло: «Мой зеркальный враг мне верен до конца» - мыльная опера жизни… ТОРЭКС! И вдруг, громом средь бела дня, снежной лавиной с гор – глас. Голос из-под небес:

- Послушай, что ты до него докопался? У тебя своих забот мало? Тебе, наверное, нечего делать? А может, послушай, ты сам-то безгрешен и у тебя совсем нет комплексов?

Страх в глазах, улыбочка до ушей, грохот, «серебристый барсук» в раковине, музыка на все сто - «приказа верить в чудеса не поступало и все же... чья-то душа»...



И снова, разом со всех сторон, эхом из всех щелей… голос:

- Не бойся, дружок, ты в безопасности. От тебя мне ничего не нужно: ни денег, у тебя их нет, кстати, ни совести. Скучно мне просто, вот и пришел поговорить, можно сказать, по душам потолковать - о жизни твоей, о судьбе.

Голова кругом, ванна верх дном, палубой из-под ног пол. Кранты!

- Да не паникуй ты так, за твою душу самый худой черт пяти копеек в базарный день не выложит. Ты есть - никто и звать-то тебя - никак! Не боись!

Кружится комнатка, пар беснуется, мысли наперегонки летят. Мечутся в разнобой, просятся, рвутся на свет белый:
Страсть Господня! За что мне всё это? Зачем? Для чего? За какие грехи наказанье? Голос из ниоткуда, жизнь в никуда… за что?. Кто вещает? Кто на мозги давит?

Голос!

- Всё просто, дружок! В зеркало глянь: Ты – это я. Я – это ты. Ты в белом, я в чёрном. Я хороший, ты плохой. С ног на голову… Как тебе нравится моя действительность?

Пот ручьями, кипяток из крана, запотевший квадрат напротив… Пальцами по стеклу… ладонью… дугой… с нижнего левого в верхний правый: зазеркалье… лицо… Стоп! Кажется, не моё, или?.. Пальцы в пальцы, глаза в глаза… Постой! Это же я, вот только… Боже! Сколько мне тогда годков было: двадцать, двадцать пять?.. Не пойму! Прикосновение, тепло руки, мурашки по коже… Господи! Этого ни при каком раскладе быть не может! И там же, но дальше… на заднем плане, как будто бы в другом, забытом уже за давностью лет мире, возле заброшенного, заросшего лопухами палисадника с зелёным бидоном в руках пацан, маленький мальчик и, кажется, я его знаю…

Голос. Опять этот голос: вкрадчивый, подавляющий волю, убивающий что-то внутри и все же манящий - голос:

- Весело, правда! Для того чтобы посмотреть назад, тебе и оборачиваться не пришлось. Шутка ли, такие фокусы и во сне, и под кайфом не каждому видятся! А тебе везет, как я посмотрю. Пруха у тебя, счастливчик!

- Заткнись! – Криком из диафрагмы, матерно наугад, ору: - Заткнись, сука, не до тебя! Припарил ты меня, сил уже не осталось, отстань, говорю! Сам разберусь!..

… Мальчик! Под бездонным барашковым небом, мальчик. Я знаю тебя, пацан! Что было с тобой, помню. Что будет потом, знаю. И я зову тебя, Богом тебя молю:

- Оглянись!..

… Дрожью, рябью едва уловимой по зеркалу, вроде бы невзначай, будто бы ветерок подул или паук-плывун время назад отмерил самую малость: улица, палисадник. Небо, как на открытке, солнце в разные стороны и снова, словно во сне: пальцы в пальцы, глаза в глаза и… со спины холодок ноября, а в лицо июльское пекло. Веснушки, как же мне знакомы твои веснушки, дружок. И наклон головы, и как обухом, со всей дури по темени:

- Здравствуйте, дядя! Вы кто?
- Много будешь знать, скоро состаришься.

Вихры! Как же мне знакомы твои вихры и запах такой родной, такой неповторимый… мой!

- Проходи, дружок, я тебе дом покажу.
- Здорово! Это твой дом?
- Нет, не мой, но живу я здесь.
- А свой у тебя есть? – Палец в нос, круть-верть… козюля на кончике ногтя, а затем щелчком её раз - и нету ничего. Какая козюлька? Кто видел?

Грустно, как же мне грустно, дружок, и больно. Мне стыдно, но я отвечаю:

- Был когда-то, теперь нет. Так получилось, прости.

Взгляд изподтишка, ручонки в ссадинах, шорты, майчонка, бидон с надколотой крышкой, вопрос в глазах:

- А если не твой, чё тогда хвалишься?

Что мне сказать тебе, дорогой? Как объяснить? Не поймешь ведь ты ничего, не поймешь, мал ещё больно. И я говорю, я несу всякий бред: не думая, наугад. Лишь бы отвлечь тебя, лишь бы стыд в груди погасить спрашиваю:

- Постой, не горячись. Ты лучше поведай, что у тебя за пазухой спрятано?
- Ничего!
- Да будет тебе врать. Хочешь, я угадаю?
- Ну давай, угадывай.
- Сигареты там у тебя, две штуки. Одну для себя держишь, другую для друга припас. Угадал?
- Ты только бабушке не говори, ладно?
- Не бойся. Ни кому я ничего не скажу, пойдем.

Три шага вверх по ступенькам, сорок лет одним махом, остановка в дверях. Диван возле стенки, журнальный столик, два кресла.

- Садись. Чайку с тобой выпьем, только варенья у меня нет. Ты уж меня прости Христа ради, не готов я к гостям. Хотя постой, рулет у меня есть маковый. Будешь?
- Не а, не хочу я дяденька. Меня бабушка недавно кормила, я только и успел в магазин сходить. А потом знаешь что, у меня какашки в маковых зернышках будут, так то…

Мы глядим друг на друга, прыскаем в кулаки, а затем смеёмся уже в открытую, падаем в кресла и от всей души со смеху покатываемся, и гогочем, и слезы в глазах от счастья, и обоим нам сейчас вровень по восемь лет.
Ох-хо-хо! Давненько я так не смеялся: до рези в глазах, до коликов в правом боку. Эх-хе-хе! Какашки в зёрнышках. Уфффф… смехота! А покажи пальчик, помани и… ох-хо-хо, эх-хе-хе… со смеху помереть можно.

Хорошо мне с тобой, малыш. Весело и легко, как в детстве. И смешинка попала в рот просто так, ни с чего, раз и влетела… Уфффф!

- Ну ладно, хватит уже смешинки считать, пойдем я тебе голубей покажу. Хм! Но вот, что опять скажу: голуби… Хм, голуби тоже не мои. Такие дела, дружок.

Рукавом по лицу, смешинки в ладонь, и вроде как не было ничего. Никого! Всё по-прежнему: диван вдоль стены, столик журнальный, кресла и зеркало возле двери. Зеркала… в каждой комнате зеркала, и в каждом из них моя жизнь.

- Малыш! Слышишь меня, ты где?

Тишина. Только печка слегка гудит, только вода из крана кипятком раковину обдает. Ни-ко-го! Видно, умом я тронулся невзначай. Хотя постой, что это? Шаги на чердаке, покашливания под потолком слышатся и опять – тишина, и снова – шаги, вздохи да ахи и устало так, от души, по-отечески вдруг - голос:

- Чего расселся, будто горем убитый, будто пустым мешком по башке тюкнутый? Иди уж, досматривай! Память свою оживи… Ну же, давай!
И гостем из будущего на раз – упор в подлокотники, и следом рывок и, как в армии с левой ноги - шагом марш. Стой, раз-два – зеркало. А там…

… Вдалеке, в самом конце деревенской улочки, возле заросшего лопухами палисадника с зелёным бидоном в руках пацан, маленький мальчик и небо без дна синее-пресинее, как на открытке, и солнце в разные стороны светит, и лето, и… детство в разгаре. И в шаге, всего лишь в одном шаге, можно рукой дотянуться, потрогать, в застиранном песочного цвета лётном комбинезоне, покуривая и переминаясь с ноги на ногу, спиною ко мне стоит паренёк. Пыхтит паровозом и нехотя, как-то небрежно бросает через плечо:

- Надо же, ему до дома еще пилить и пилить, а он уже всех котов накормил! Не помню, веришь? Как кормил - не помню. Что котенка убил кирпичом - на всю жизнь в памяти отложилось, а вот это, ты знаешь, как-то забыл. Чего молчишь-то?

Поворот на сто восемьдесят, резко, как по команде - три-четыре - и парень глядит на меня в упор: внимательно, не мигая. Сигарета в зубах, затяжка, дым в глаза:

- Неужто сказать нечего или?..
- Я думаю. Просто я думаю, как быстро летит время. Слышь, летун, может, дашь закурить? А то стоишь передо мной, кочевряжишься, Ваньку валяешь: ни в морду дать, ни поговорить толком. Не по-людски всё это, не по-нашенски...
… Слово. Как же больно порой бьет слово: со всей дури под дых, в самое что ни есть «солнышко». И только искры из глаз, и не вздохнуть, ни «духа злого» наружу пустить и вроде как крыть не чем. Потускнел паренек, сгорбился, по ляжкам себя похлопывать начал, по карманам лазить, сигареты искать. Из верхнего правого «Космос» достал, сигаретку выудил, протянул:
- Кури.

Давно я таких не курил, сто лет в руках не держал: в твердой синей упаковке по шестьдесят копеек за пачку. И не какие-нибудь моршанские, от которых в глотке дерет, а самые что ни есть настоящие, кишиневские. Дела… и я затягиваюсь дымком, я кручу сигаретку в руках и нехотя так, будто бы невзначай говорю:

- Прочел я однажды, не помню когда, но наверняка знаю, что убийца кота потом человека убьет. Вот ведь какая хрень получается, и, хочешь, не хочешь, а по жизни именно так выходит. Коли была в человеке жестокость, то до гробовой доски в нем она и останется. По-другому, слышь не выходит, не получается по-другому. Судьба, говорят такая. Вот ты, например, скажи…
- И что я? Я то что? Продолжай! – Напрягся летун, сплюнул через плечо. Глянул, что рублем одарил. – Говори!
- А, чего говорить-то? Продолжать-то чего? Ты и сам не дурак, сам все знаешь и сам все помнишь. Людишек-то ты убивал. А перед этим, лет так… а, неважно когда, котенку, животинушке беззащитной, кишки кирпичом кто выпустил?
- Ну, да… ну, да… Прав ты, конечно. Есть на моей совести и котенок, и людишек я убивал. Правду ты говоришь, не спорю. Вот только человеков я на войне убивал, а это другое дело. Понимаешь, на войне причина другая, картинка не та. Смотришь, вроде солнышко светит, лето, а цветности нет, будто все краски стерли, серым замазали. Только кровь, как есть, красная. И восприятие не то, и запах другой. Не знаю, конечно, в мирное время не доводилось, и слава Богу. Но думаю, что порохом на гражданке точно не пахнет. Разве что изредка, по особому, так сказать, случаю. А на войне приказ, и если не ты, то тебя грохнут. Так что не то говоришь, дядя, не на то намекаешь. А я ведь солдат, и выбора у меня не было, и перед людьми я чист, и перед тобой, и, знаешь что… да пошел бы ты знаешь куда... моралист хренов…
- А перед Богом?

Закипел паренек, занервничал, того и гляди из комбезика выпрыгнет. Ножками засучил, желваками да кулаками играться начал. Губу прикусил, вот ведь досада какая. Зацепил я его за живое, до крови разбередил. Вона она, по подбородку тонюсенькой струйкой пошла… не к добру. Зря я его так. Надо б помягче, да не умею я. Все у меня сразу, да в лоб. Жизнь прожил, а ума не на жил… Одним словом - дурак!..

- Не кипятись! Чего разошелся-то? Драться мы все равно не будем, не тот случай, поверь. Дай-ка я тебе лучше вот что скажу: ты что себе думаешь, ты, наверно, решил, что один такой? Так вот, шиш тебе с маслом! Я в свое время столько жизней отмерил, что не приведи Господи каждому. Руки у меня, дружище, как у тебя - по локоть. Кровушка убиенных, смотри-ка, с пальчиков моих шаловливых капает, хрен её чем отмоешь… Я по случаю так накуролесил, что и после смерти продыху мне не видать. И еще неизвестно какой крест на могилку справят? Расстараются вдруг и каменный присобачат, как я его, слышь, к Господу понесу? Вместе попрем, слышь!
Выплеснул! Как из ведра ливанул, и попустило чуток, полегчало мне. И паренек смотрю, отошел, сердцем отмяк, подобрел. Заговорил с хрипотцой:

- В тот день, я его вряд ли забуду, мы возвращались на базу. Было тихо, и я слегка прикемарил. Даже не прикемарил, нет, я практически спал. Сидел с открытыми глазами и в наглую дрых. Только и делал вид, что веду пальцем по карте. Колдун, мой командир, был отличным пилотом, и волноваться причин не было. Да и какие волнения? Колдун на посту, техник при деле, в грузовой спецназовцев под завязку. В общем, все под контролем. Чего бояться-то, коли все в норме? Но то ли случай тому вина, то ли по судьбе так полагалось, сейчас, впрочем не важно, что к чему, мы вошли в левый вираж и бортовой заработал из пулемета. На потягушки при таком раскладе времени не остается, можно вовек не проснуться. Но об этом ты не хуже моего знаешь, как будто? – паренёк затянулся, глянул из-под бровей и, закашлявшись вдруг, сипло переспросил:
- Правда?
- Возможно! Но ты лучше скажи, почему Сильвестра Колдуном дразнили? С какого перепугу его так прозвали?..
- Точно сейчас не скажу, но у него присказка такая была: «Колдун, мля буду». Да не перебивай ты, погодь. Дай расскажу. Так вот… мы на «духовскую» разведгруппу наткнулись. Они внаглую, понимаешь? Не прячась совсем, в открытую вдоль кишлака на мотоцикле пылили. Всё чин чинарём: в китайских «жилетках-лифчиках», с автоматами за спиной. Вот по ним Серега и вдарил из носового. Стоп! А откуда ты про Сильвестра знаешь?
- Земля слухами полнится, а мир тесен… Ты говори-рассказывай, не молчи.
- Знаешь, я, как посмотрел на это дело, во мне аж азарт проснулся. Будто на охоте я и вроде как не людей гоню, а волков. Блистер открыл и стал по ним из своего АКСУ короткими поливать – а вот вам горяченькое на обед… И такое ощущение, будто не я это, будто со стороны наблюдаю... Забавно! Они со страху что есть дури по газам давят, а ты… нет, твое второе «я» их трассерами догоняет, за задницы их недуром щиплет. Они уходят, а у тебя кровь по венам поет, и крылья растут за спиной, как у бога войны, как у ангела смерти. И трассеры свинцом поливают, и пятки у них горят. А у тебя силища за спиной, мощь неимоверная… смерть!
… Пауза в два плевка, твист над окурком и дальше:
- Знаешь, я ведь всю свою жизнь до потери сознанья крови боюсь, а тут все страхи разом ушли, только гон в груди, только азарт и злость…

…Но растаяла злость, выгорела на солнце, вылиняла, ушла, и в глазах защипало, и улочка вдруг поплыла… Качнулась внезапно, накренилась, потекла из-под ног рекой и развеялась враз, и мальчик с бидоном пропал, и парень в комбезе исчез, а в сердце засела боль, а в блеклых глазах вода. Зеркала… в каждой комнате у меня зеркала… И, замирая от страха, я смотрю свою жизнь, как в кино, как в театре повторного фильма, и видятся мне миражи…

… Солнце и миражи! Как нещадно палит солнце и ветер, горячий обжигающий лица ветер, что метет вдоль дороги пыль, поднятую колесами афганского мотоцикла. И еще кишлак. Справа, метрах в двухстах от дороги: ни добежать, не укрыться. Только солнце и ветер, жалкое подобие кара-бурана**. Нет! Негде им спрятаться, не уйти от судьбы, не спастись. Только прыткий свинец: что вперед забежит, что сзади нос сунет, что сбоку фонтанчиком пыль поднимет. Не спастись, не уйти им ни в жисть! В каждой песчинке, в каждом фонтанчике смерть прописалась… живет. И голоса… механические, искаженные ларингофонами голоса:

- Вали их, Серега, вали…
- Палыч, дай-ка я. Дай, говорю!..
… И отрывистое пулеметное стаккато в наушниках.
Завалили! Кажись, завалили. Вон они на песке распластались, и мотоцикл на боку колесами воздух крутит. Нет! Вскакивает один… бежит. Не касаясь земли летит. Только длиннополая рубаха и синие шаровары мелькают, и свободный конец чалмы на ветру полощется. Не уйдет, сука! Богом клянусь, не уйдет!
- Колдун, отверни-ка чуток, щас я его со своего валить буду! – и опять стаккато и снова трассеры…
- Не уйдет, говорю, не уйдет!

В каждом «рожке» у меня смерть, тридцать свинцовых пчел, и жалят они беглеца, вижу, кусают. До смерти его вот-вот загрызут!.. Не убий? Не убий, говорят… Потому, что нельзя, или потому, что страшно? Можно! Мне сейчас все можно, все дозволено - хоть два раза по пять, хоть три по десять! Я… И не страшно ничуть, только б догнать его, только б убить. Но бежит он, летит над землей в сторону кишлака, машет руками, от пчелок моих отмахивается. Дурачок! Кто же от них отмахнется? Они… Ну, вот! Говорил же я, не уйдет, кричал! Упал, он… упал. Споткнулся на полдороги, будто ногу на камешке подвернул, будто на стену со всей дури наткнулся. Да так, что подбросило и на бок его опрокинуло. Только и смог душарик головенку свою приподнять, а в глазах… в глазах чую, мольба у него, и опять рука… из последних сил уже машет:
- Хватит… ну, хватит уже… убили… убили меня!

Нет уж, не хватит! На тебе еще «медку» напоследок … раз-два. Вот теперича все, теперь хватит. А душу… душу твою Аллах подберет. Прощай!..

… Вот и кончилось все! Дело в шляпе, теперь досмотр провести полагается… По кругу, на «преступно малой»*, с креном градусов под пятьдесят заход на посадку. Ага… выровняли борта, в группе порядок… сели. Колесами за песок зацепились, винтами за воздух держимся: горячий, выжигающий все живое воздух. И сразу же, как по команде, створки настежь - и пошли, побежали солдатики по делам: «духов» своих шмонать. Только и осталось им, что карманы вывернуть, да стволы иноверцев собрать – плевое дело. Не успели перекурить, а они уже на борту:

- Ну что, пацаны, поехали?! – и заквакало и пошло в эфир неизменное:
- Борт пятнадцать, работу закончил, взлет…

А потом... а затем… минут через двадцать, на базе - смех, суета, разговоры:

- Нет… ты видел? Ты видел, Серега, ты видел, как я его замочил?
- Постой, погоди! Что ты мелешь? Что-то ты путаешь, Палыч. Это я.. это же я его завалил! А второго, того что в кишлак побежал, Макс из носового прикончил. Ну, скажи, ну скажи ты ему Толян, подтверди…

… Миражи, отражения, боль… В горле ком и в глазах тоска, и не знаю ответить что… пацанам… сыновьям моим, что глядят в упор со стены, с фотографий вчерашних дней. Рвет меня на куски тишина, одиночеством бьёт под дых - ночь. Звезды в окно стучат, каплет вода из крана и покашливания на чердаке раздаются, прямо под потолком, вздохи да ахи. Всё! Ни голоса больше, ни звука. Спать пора, да не спится, неймется мне. Время… кончится скоро мое время, пройдет. Но пока разъедает глаза соль и скрипит на зубах песок. На столе три афганским монетки и память из зеркала просится. Вон она, за спиною моей бежит. Летит, не касаясь земли парит. Только рубаха и синие шаровары мелькают, и свободный конец чалмы полощется. Зеркала… в каждой комнате моей зеркала, и в каждом из них моя жизнь, и совесть моя, и судьба! И советский солдат на фото, что из «духовской» жилетки спецназовец наш выудил: с распухшими, окровавленными губами, с головой отделенной от тела. И держит ее за волосы, и щерится в объектив душара. Позирует!

Не убий?.. Не убий, говорят… Потому, что нельзя или потому, что страшно?!
--------------------------------------------------------------
Преступно малая (высота) * – предельно малая высота полета (слэнг)
Кара-буран** - черная буря – ветер «афганец».

Я не настаиваю, но рекомендую…
Фильмы Передача Ракурсы Поиск


Видео "Студии РОСТА" - Смотреть..


Tags: Мои тексты, Ростислав Иванов
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment