Ростислав Иванов (rost_visas) wrote,
Ростислав Иванов
rost_visas

"Новый мир" инженера Бутова

Бутов Михаил Владимирович - ответственный секретарь журнала "Новый мир". Прозаик. Окончил Московский Электротехнический Институт Связи. Дебютировал с рассказами в журнале "Новый мир" в 1992 году. Печатал рассказы, повести и критические материалы также в журналах "Знамя", "Дружба народов", "Октябрь". В 1994 году издательством "Книжный сад" выпущена книга "К изваянию пана". В 1997 в берлинском издательстве Irmtraud Karl Verlag выпущен немецкий перевод повести "Идентификация". Лауреат Букеровской премии 1999 года за роман "Свобода".



МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО СОЧИНЯТЬ НАДО ДЛЯ БОГА

— Михаил, на Вашей странице в Журнальном Зале размещена информация о том, что Михаил Бутов — ответственный секретарь журнала "Новый мир". Прозаик. Окончил Московский Электротехнический Институт Связи. Откровенно говоря, прочитав эти строки мне стало интересно, как выпускник технического ВУЗа, выражаясь языком улицы, «докатился» до ответственного секретаря самого престижного «толстого» журнала России и стал Лауреатом Букеровской премии?

— Окончив институт связи я получил специфическое распределение – в организацию, которая занималась ремонтом телевизионных антенн в домах. Работа была совсем бесперспективная – не в плане даже карьеры, карьера инженера меня, признаться, мало интересовала, а в том отношении, что, при зарплате рублей, кажется, в девяносто, там совершенно нечем было подработать и нечего было украсть – ну разве что бутылок пустых по подвалам и чердакам насобираешь. Зато в моем относительном распоряжении была служебная машина с надписью «Связь» и бригада из хитрого шофера, которого в жизни интересовал только слив казенного бензина в собственный гараж, и пары рабочих, заинтересованных главным образом в выпивке. А это был конец восьмидесятых, времена алкогольного и табачного прессинга (да и всякого прочего также). Рабочие были люди хорошие – если умело с ними обходиться. Мы работали в смену двенадцать часов через день. Смена начиналась с того, что мы загружались в машину и отправлялись либо в пивную в далекую подмосковную Немчиновку (ближе не было), либо ждали одиннадцати и начинали объезд московских магазинов. Дальнейшая работа зависела от того, как скоро мы находили необходимые продукты и на какое их количество хватало денег. Про нашу деятельность и про людей, которых я тогда встречал, я могу – и готов – рассказывать много историй анекдотического толка, однако формат интервью, думаю, вряд ли способен их вместить. Однажды я упал с крыши семнадцатиэтажного дома. Однажды меня обездвижили и сдали наряду милиции трое восьмилетних детей. Мало ли… Рассказывать про все это безумие в любом случае веселее, чем его переживать. Но была одна весьма положительная сторона. Часа в два дня меня попросту завозили домой и оставляли в покое, и только вечером, под конец смены, забирали. Вот тут, чтобы совсем не затосковать в своей инженерской судьбе, а почувствовать себя кем-то еще, я и начал сочинять какие-то рассказики. Теперь, конечно, они кажутся мне вполне графоманскими. Я их, кстати, никуда так особенно и не предлагал. Я и сейчас-то с не очень большой охотой предлагаю к публикации то, что сочиняю – мне все-таки кажется, что сочинять надо для Бога ( кто бы что под этим не понимал), а не для издателей, публики, гонораров и участия в светском круге – хотя и пренебрегать публикой и смотреть на нее с позиций небожителя тоже представляется мне позой довольно ублюдочной. Печатать меня начали сразу в «Новом мире», и это было для меня полной неожиданностью, рукописи туда отнес мой приятель-писатель. Еще через несколько лет, опять-таки достаточно неожиданно, меня пригласили в журнал и работать, в отдел прозы. Я там сидел, редактировал чужие сочинения и, мне кажется, делал это неплохо. Ну а затем дорос до ответственного секретаря. Вообще моя судьба связана с «Новым миром» очень тесно. Мало что другое занимало в моей жизни столь же существенное место и так долго. Что касается Букеровской премии – ну что я могу тут сказать? Я ее не сам себе вручал.

— История о детях сдавших взрослого дядю в милицию, звучит забавно и интригующе. Но, если говорить серьезно, то получается, что именно чердаки и кружение по подмосковным пивным, а также незавидные жизненные обстоятельства послужили толчком в выборе нынешней профессии?

— Ну, по схеме, незавидным жизненным обстоятельствам полагается послужить стимулом для волевого прогрызания себе зубами дороги к общественному положению и богатству. Мне это не очень-то свойственно, да и нагрыз я, прямо скажем, немного. Думаю, все-таки роль здесь играли, скорее, катарсические моменты и разные постижения, которые случались со мной в молодости при соприкосновении со всяческими искусствами. Сейчас уже и не припомнишь, но кажется мне так, что хотелось оказаться к такого рода материям возможно ближе – а куда уж ближе чем когда сам пытаешься создавать их причины. Я вообще-то кино сначала хотел снимать. Но потом быстро понял, что в кино хочешь - не хочешь, а нужно работать с людьми. А другие – как хрестоматийно подметил Ж.П. Сартр ( я в своих целях коварно переверну цитату ) – это ад.

НЕ НАДО ГАДИТЬ ТАМ, ГДЕ ЖИВЕШЬ

— Известно, что в писательском деле, как и в любом другом ремесле, немаловажную роль играет Госпожа удача. Как Вы думаете, чем бы в последствии стал заниматься инженер Бутов, не вмешайся в его судьбу человек связанный с литературой?

— Вот это трудно предположить. Я, кстати, совершенно не уверен, что марание бумаги – это и есть моя стезя, судьба и т.д. То есть, что я попал в точку. Пишется мне нелегко, а главное, чудовищно медленно – так что чем дальше, тем страшнее и начинать. С другой стороны, есть масса вещей, которые получаются у меня тоже неплохо, но как бы сами собой. Я, например, недурной фотограф. Я люблю мудрить со звуком на компьютере и даже подумываю выпустить пластиночку конкретной музыки. С другой стороны, я очень часто как бы просматриваю пристально всю свою жизнь, и никак не могу обнаружить момента, когда я повернул не в ту сторону. Фактически, у меня в жизни вообще не было точек, когда бы я стоял на развилке и должен был неким волевым усилием выбрать – поступить мне так или этак. Да, я пробовал в свое время заниматься и кино, и учиться на звукорежиссера, к чему у меня, несомненно, есть призвание, и музыкой пробовал заниматься, и передачу вел на радио музыкальную – долго вел, много лет, не так давно она и прекратилась – и все это, как бы я ни старался, не имело никакого существенного продолжения, все шло вяло, а потом вообще как в вату… Не было подхвата вот этого судьбы, совершенно необходимого для жизни. А литература вот – тянет, одно за другое цепляется: сочинительство, службы. Кем бы я точно не стал – это бизнесменом, политиком, большим государственным чиновником. Есть у меня одна (никогда не подсчитывал в точности) тридцать вторая или семьдесят четвертая немецкой крови. Жить с ней в России вообще проблематично, а добиваться успеха в большинстве областей вовсе смысла нет. Не сказал бы я, что являюсь человеком кристально честным, но на определенном уровне у меня нравственная планка все-таки стоит. А потом, заставляет эта капля считать, что договор – это договор. Что если ты что-то человеку обещал, то кинуть его – нехорошо. Что не надо гадить там, где живешь. Ну куда с этим в России денешься… В общем, скорее всего, работал бы я на средней должности в фирме кого-нибудь из своих более успешных приятелей. А еще вероятнее, оказался бы классическим неудачником.

ПИСАТЕЛИ ПОТИХОНЬКУ СТАНОВЯТСЯ МЕДИЙНЫМИ ПЕРСОНАЖАМИ

— В своем выступлении при вручении «Букера» Вы выразили надежду, что «литература останется важным элементом действительности, а творчество писателей будет признано необходимым и востребовано»… Оправдываются ли Ваши надежды сегодня?

— И да. И нет. Конечно, важным структурным элементом окружающей действительности литература не стала и, возможно, никогда уже не станет – во всяком случае, литература в том образе, к которому мы привыкли. Сколько-нибудь заметные деньги по сравнению с другими областями даже не бизнеса, а, скажем так, искусств – то есть, по сравнению с кино, с артрынком, поп-музыкой и т.д. – способны принести одна-две книги во всем мире в несколько лет. Современному кино литературная основа практически не нужна. Но при этом она и не обречена на существование маргинальное. Такая возможность была – как раз в те годы, в конце девяностых, когда я получал своего «Букера». Литература, по крайней мере отечественная и не чисто жанровая, не вызывала в обществе практически никакого интереса, уже даже подвергалась насмешкам, как что-то невероятно старомодное и бессильное перед некой мифической новой сложностью жизни («мифическое» здесь относится именно «новой»). Разве что у Пелевина с Сорокиным ситуация была получше, только их тогда, в сущности, и вспоминали, если разговор заходил о сочинителях – ну и Маринину, Донцова не помню, была уже тогда или нет еще. Маринина точно была. Сейчас ситуация поменялась. Достаточно в телевизор поглядеть. Писатели стали достаточно желанными персонажами не только на каких-нибудь интеллектуальных ток-шоу, но и в жюри всяких модных телеконкурсов. То есть, само слово «писатель» начинает снова вызывать у обывателя определенное уважение. Думаю, и читать, на самом деле, стали больше – во всяком случае, те книги, которые информационно «раскручиваются», где названия и имена авторов на слуху. В молодежной среде, в студенческой, чтение просто модно, нельзя уже этого отрицать. То есть, это, вроде бы, позитивная тенденция. Но есть и другая сторона. Писатели потихоньку становятся медийными персонажами. Есть серьезное подозрение, что только у тех, кому такое превращение под силу, и есть шанс как-то пробиться. Массмедиа нуждаются в писателях – в той мере, в какой вообще нуждаются в ком-то, о ком можно говорить. Но тут тоже не любой подойдет. Если не брать тех, кто ценится еще по заслугам советского или раннеперестроечного времени – нужны молодые, злые, энергичные. Сексуальные, в конце концов, пускай и на тот особый манер, в каком это вообще доступно писателю. И книжки у них должны быть соответствующие. Чтобы, значит, без рассусоливаний, чтобы все по-настоящему: бунт, неприятие действительности, существование на грани во всех отношениях, риск, политика, плохой характер, что там еще… Это как новый социальный и культурный заказ, причем исходит он отнюдь не с властных высот, а от какого-то коллективного бессознательного, на мой взгляд, довольно неприятного. То есть, сейчас, когда заканчивается эпоха так называемого (Бог знает почему) русского постмодернизма, едва ли не самым востребованным литературным типом становится писатель «с яйцами». Или писательница- все равно. Главное, чтобы видно было, что из сочиненных текстов, что из интервью: человек не просто так взялся за перо, он посмотрел, как жизнь устроена, как дела делаются, знает, кто виноват и доколе, и искры его таланта высекаются, когда он трется об окружающий мир, как о точильное колесо. Это я не о серийных детективах говорю, а о вполне высоколобой литературе. Это своего рода постоянное стояние на эмоциональных котурнах. К сожалению, оно отнимает так много энергии, что уже не удается задуматься – а как писать? И выбирается некая стандартная модель, более всего по конструкции, по функционированию персонажей новые романы напоминают мне среднюю (не худшую, а лучшую среднюю) советскую литературу рубежа 70х -80х. Стилистически, конечно, имеются отличия, сейчас пробиваться через многие охранительные инстанции не надо, можно писать свободнее. Должен признаться, что я от этой новой - не новой манеры, хотя она вроде только успела появиться, уже порядком устал. Меня литература «с яйцами» не интересует вовсе ( я подразумеваю, конечно не сексуальную тему, а вот эту специфическую вздрюченную энергетику). На мой взгляд, в действительно хороших книгах места для этих «яиц» попросту не остается – там все заполнено смыслами другого уровня. И это касается отнюдь не только традиционных писателей. Хочу только подчеркнуть, что все, что я говорю, я говорю с точки зрения читателя. Моя позиция в качестве журнального деятеля будет иной. Можно что-то любить, не любить, что-то специально поддерживать, с иным полемизировать, но издатель вынужден выбирать из того, что существует – а значит, относиться к этому все-таки с уважением.

— Михаил, если уж разговор зашел о размежевании позиций журнального деятеля и читателя, а Вы не только читаете, но и пишете, и плюс ко всему служите в известном литературном издании, то хотелось бы узнать: как обстоит дело с упомянутой энергетикой в «Новом мире»?

— По разному обстоит. Я бы сказал, что у нас журнал без четко выраженной идеологии (хотя, скорее всего, многие мои коллеги с этим утверждением не согласятся). Можно, конечно, произносить какие-то слова типа «просвещенное почвенничество» и т.д., но они, в общем-то, мало что проясняют. В наше время в России отсутствие идеологии означает, что мы как издание не выражаем мнение той или иной партии или политической силы в широком смысле: правых, левых, анархистов, государственников. В журнале могут появляться материалы очень разно ориентированных – и ни одно мнение не станет доминирующим. Я бы хотел верить, что «Новый мир» вместе с тем является изданием, которое можно соотнести с той общественной силой, что не обрела в России политического лица да и вообще какой-либо организации. Эта сила – нормальные, способные к труду, умные и честные люди, которым не нужны сильная рука власти и дубовая пропаганда, не нужны политические кумиры, не нужно собираться в стаю, которым глубоко, а не на уровне сенсаций, интересно то, что происходит в мире, в культуре, в человеческом познании. Я вижу журнал не как средство пропаганды – даже если речь идет не о политической пропаганде, а о стилистической, а как инструмент, обеспечивающий пространство, где могут быть выражены разнообразные мнения и представлены достаточно разнообразные стилистические и мировоззренческие позиции. Но – вопрос уровня. Журнал не газета. В толстый ежемесячный журнал не пишут кого сняли, кого назначили. Пишут о тенденциях, которые определяют те или иные процессы на годы и десятилетия, о теллурических вековых течениях. У нас и литературная критика достаточно медленная, ближе, наверное, к литературоведению – зато и уровень, охват у нее другой, чем у Интернет-обозревателей. Что касается собственно литературы. Мы стремимся представить многое, разностилевые, разноплановые вещи. Но – у «Нового мира» достаточный вес, чтобы мы могли позволить себе иметь дело не с голым экспериментом, результат которого пока не ведом, а с вещами ставшими уже, пускай и в экспериментальных, иногда почти радикальных областях. Как определяется, что уже ставшее, что пока нет – вопрос бессмысленный. Знаете, у древнегреческих судей на олимпийских играх было железное правило, чуть ли не единственное: никогда не объяснять, почему они судили так, а не иначе. Потому что в данный момент в редакции работают конкретные люди с конкретными взглядами и предпочтениями. И все же – свой собственный курс, путь у журнала как целого есть, и он достаточно последователен. Как ни странно, заметен он прежде всего в публикациях художественной прозы. Я не стану его сейчас так прямо формализовать, отливать в четкие определения. Здесь достаточно указать, что «Новый мир» сегодня одно из очень немногих центральных периодических литизданий, где может найти себе место достаточно традиционная, спокойная, мерная проза, достоинство которой не в сиюминутной актуальности, не в особо хитрой подмене экзистенциального сексуальным, не в увлекательности в коммерческом смысле этого слова – а просто в самом течении литературной речи, то есть, достоинство того же плана, которым обладает, скажем, «Капитанская дочка» Пушкина. Наш консерватизм в том, что мы одни из очень немногих, кого это вообще еще интересует, к большому сожалению, потому как на мой взгляд это в русской литературе лучшее и главное. Но рядом с такими вещами мы вполне можем опубликовать и вещи такого плана, о каком я говорил выше. Но это должны быть талантливые и умелые вещи, а если они слабоваты в литературном плане, сбиты на скорую руку, это может оправдываться только одним – они должны заключать в себе совершенно особый жизненный опыт. Имитация опыта и стилистический выпендреж на пустом месте здесь никак не проходят.

ЯРКУЮ СВЕЧУ, КАК ИЗВЕСТНО, ПОД ГОРШКОМ НЕ СПРЯЧЕШЬ

— Не знаю почему, но мои ожидания именно такого ответа оправдались. Более того скажу, что наши взгляды относительно традиционной литературы полностью совпадают. Но, продолжая беседу, хочу задать еще несколько вопросов о «Новом мире». Один из них я сформулирую так: вся ли поступающая в журнал корреспонденция просматривается и вычитывается, или отдельные письма так и не удостаиваются внимания редакторов?

— Тут ситуация обратная ожидаемой. В массовом окололитературном сознании присутствует такая версия: редактора, гады, обязаны читать все, а на самом деле из чистого снобизма не читают практически ничего. На самом деле, сегодня у нас в журнале читается все – хотя никто этого делать не обязан. Мы не литературная студия, у нас ни перед кем нет каких-то специальных обязательств, и в чисто прагматическом плане мы, в общем-то, не слишком заинтересованы в том, чтобы всякий росток литературного таланта не остался незамеченным. Наша задача – формировать, пользуясь убогим языком мендежмента, контент, а мы способны это делать и без так называемого «самотека», в конце концов, литературный мир достаточно прозрачен, и яркую свечу, как известно, под горшком не спрячешь. Обязательное внимание ко всему, что поступает в редакцию – наследие имперских времен, когда на это выделялись деньги и можно было содержать под это дело работников. Если имперские времена как-нибудь еще и вернутся, во что я не очень верю, толстые журналы да и вообще литературные издательские предприятия точно не будут играть в ней той роли, которую имели в советский период, а скорее всего, не будут играть никакой вообще. А существуя на собственный кошт любое издание, конечно, предпочтет занять редактора более полезным трудом. Но вот пока возможность есть – читаем. В реальности, «полезный выход» из самотека имеется, но он невелик: два-три материала в год.

— Принимаются ли к рассмотрению произведения присланные по электронной почте?

— Нет. Редактор не обязан постоянно находиться у монитора и портить глаза, изучая, что пришло в голову очередному графоману. Человек, который все-таки нашел бумагу, принтер, распечатал свою вещь на бумаге и послал или принес в редакцию – все-таки проявил некоторое уважение и к своему литературному труду и к труду редактора, в ответ и к нему есть основания отнестись с определенным уважением. Щелкать мышью слишком легко и вообще уже ни к чему не обязывает. Того же принципа я придерживаюсь и на литературных премиях, где приходится работать. Разумеется, это не означает, что мы такие все дремучие и боимся компьютера. По договоренности с редактором вполне можно работать и в электронном виде.

— Скажите, как часто приходят письма с просьбой о публикации от братьев славян, кого из них Вы регулярно публикуете в журнале, и кого из украинских литераторов, если таковые существуют, Вы могли бы отметить особо?

— У нас журнал не то, чтобы узко русский, но русскоязычный. Я, признаться, даже не привык делать какие-то разделения по месту жительства авторов, думаю, про определенную их часть я и не смогу так вот сразу, по памяти, ответить, где именно они живут: в России, в дальнем или ближнем зарубежье… Белорусских прозаиков, кажется, довольно давно не было, украинских поэтов печатаем часто, не в последнюю очередь потому, что поддерживаем связь с энергичным организатором поэтического процесса Александром Кабановым. Другое дело, что мы в последнее время стали публиковать также и переводы. То есть, от переводов европейских или там американских текстов мы довольно давно, и не то чтобы волевым решением, а в силу некоторой внутренней логики журнала, отказались. А вот переводы, например, с украинского, по-моему, отлично вписываются в картину – наверное, здесь дело в схожести опыта и в недавней еще общности истории. Я имею в виду отличную повесть Сергея Жадана «Владелец лучшего клуба для геев». Мне дорого подобное сочетание ироничного и печального – это, пожалуй, лучшая, самая нефальшивая интонация, какую сумела отыскать постсоветская литература, но в последние годы она уже редко встречается в таком, как у Жадана, чистом виде, все больше «с подвывертом». Думаю, практику публикации такого рода «близких» переводов мы продолжим – был бы достойный материал.

— Надеюсь, что более чем красноречивый ответ, хоть на немного сократит поток графоманских писем. Оставим вышеупомянутую категорию в покое, а в заключение беседы вернемся к писателям и читателям. Михаил, я понимаю, что Вы не представитель какой либо партийной организации и не собираетесь навязывать свою идеологию, но, что из традиционной, спокойной и мерной прозы Вы порекомендуете к прочтению нормальным, честным и думающим людям?

— Ничего конкретного я рекомендовать не стану – ну, хотя бы потому, что я профессионал, я работаю на разных литературных премиях, и у меня, конечно, присутствует уже определенная аберрация взгляда, посему вот так частным порядком я ничего рекомендовать не люблю, особенно знакомым, а то потом на меня смотрят, как на идиота: вот, мол, обращались по-серьезному, а он, значит, нарекомендовал, не знали потом, как отплеваться. Мои и моих коллег рекомендации – это, во-первых, то, что мы публикуем у себя в журнале: в любом случае мы выбираем то, что нам кажется, по крайней мере на том литературном поле, какое имеет место в данный момент, обладающим значимостью, интересным и качественным. Во-вторых, как правило,
литературных премий, если они не слишком идеологизированы, на пустом месте тоже не дают, то есть, к премиальному процессу имеет смысл присматриваться и читателям. Ну и наконец, у меня есть общее пожелание, совет может быть, читателям, и тем людям, которым литература до сих пор интересна. Мне представляется, что всякая книга должна отвечать на вопросы, которые человек задает миру, самому себе, Богу, природе, судьбе, кому еще можно вопросы задавать... И, собственно, даже сегодня, в эпоху тотальной медийности, на многие вопросы по-прежнему получить ответ или услышать другой, резонирующий вопрос, можно только через книгу – другого равноценного типа коммуникации, способного работать на столь глубоких уровнях, пока еще, как ни крути, не существует. То есть, книга задействована в самых сложных процессах человеческой надбиологической жизни, познания и самопознания. И отсюда следует, что никто нужной именно вам книги, нужного текста вам не принесет на дом, не прорекламирует с газетной страницы, не вывалит из телевизора. Свои книги нужно искать – так же, как ищут друзей, спутников жизни, коллег, с которыми вместе удастся подняться к профессиональным вершинам. Это довольно трудное и требующее времени дело. Но когда мы говорим о «настоящей» литературе или жалуемся на то, что ныне «настоящей» литературы уже не осталось, либо она не вписывается в окружающую действительность – скорее всего, имеется в виду иссякание нашей собственной воли к поиску. А литература – большое море, так быстро не иссякнет. В ней еще разные плавают чудеса и чудища.

— Михаил, спасибо за интересную беседу. Думаю, что сказанное Вами найдет отклик в сердцах читателей и авторов газеты «Отражение», поможет по-новому взглянуть на многие жизненные процессы, и процессы происходящие в литературном мире. Желаю Вам и всему редакторскому составу «Нового Мира» творческих успехов и новых достижений на не легком литературном поприще. Удачи и до новых встреч.

Беседовал Иванов Ростислав, Москва — Донецк, Февраль 2008 года
Опубликовано в литературной газете "Отражение" г. Донецк



Блог Михаила Бутова в ЖЖ
Tags: Интервью
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments